Title
Анна Шестюкова
Subject
Респондент: Меня зовут Аня, родилась в 1933 году, в городе Каракол. Прошла молодость на перекрестках. Выходили, пели на гармошке все вместе. Соседние колхозы собирались: Калинин, Искра, Рыбный, Прогресс. Все собирались на нашем колхозе, в Искре, у нас широкий переулок был. Пели, танцевали, играли - пыль до потолка! Уходили в чистой одежде, а приходили в грязные и потрепанные. Там один мальчик за мной ухаживать начал. Дурачились до 12 ночи и однажды иду домой босиком осторожно, чтобы псов не разбудить. По дороге которой я шла, было сгоревшее дерево. Иду себе тихонько и что-то там себе припеваю осторожно, он выходит из этого дерева и пугает меня. Я как испугалась и дала ему башмаками по башке, а сама упала и потеряла сознание. Николай испугался: “Нюрка, ты что? Это же я - Николай!”, - вот так у меня первое свидание прошло. Было так весело: догонялки, третий лишний играли. А когда мне 18 исполнилось, я отпросилась у отца в кино на взрослый сеанс. Папа мне тогда сказал: “Иди, и знай чтобы голова на плечах была”. Вот это все его напутствия, а сейчас, да смотри то, правильно же?! Ну как воспитывают, да, а мне вот он так сказал: “Иди, гуляй, ну как взрослый человек, но только чтоб голова была на плечах! Знай что у тебя голова на плечах!” Все, я подумала и вот оно у меня до сих пор у меня, и ничего вот прошло. Вот вот так было у меня, весело, а сейчас вот эти телефоны, вот это все это...не знаю. Посмотришь, детей жалко, детство пройдет, че вспомнить, вот этот телефон вспомнить?!
В 900 каком-то году тогда было расселение русское, ну как сказать ну расселяли где пустые места были. Вот моя мама с Сибири сама родом, а отец из Украины. Но они были не знакомы до этого (до переселения в Кыргызстан). И вот моя мама три месяца переехала на быках сюда из России, из Сибири. Ехали 3 месяца на быках, представляете моя мама 7-го года (1907), а в 11-ом (1911) они ехали (в Кыргызстан). Нет моя мама 6 года (1906), у меня и мама и папа 1906 года, сколько ей было? Вот они ехали на быках и доехали как же вот этот город [вспоминает] тут у нас уже недалеко, в Киргизии наверное... И вот они [люди на берегу Балхаша], вот эту (рыбу) поймали и дали вот эту рыбу. Голод же был сильный и рыбаки дали рыбу. “Маринка” была рыба большая помню и сказали: “Не ешьте вот эту икру, ею действительно отравитесь”. А мои родители когда почистили, икра такая красивая, вот я уже даже вот помню прямо вот такая вот двойная это икра и взяли наелись. Мы все чуть не отравились, там подъезжали и другие брички, не только мы одни остановились там в Балхаше. Где это, у нас в Киргизии? [уточняет] В Казахстане да? В Балхаше, да-да вот. Много было много переселенцев вот именно в Киргизию. И вот мы чуть не отравились и потом приехали сюда, как-то доехали, а отсюда уже нас в машину посадили и мы приехали на машине... а это родители приехали и их расселяли, вот наша прабабушка попала именно сюда в Михайловку [село на Иссык Куле] поэтому и мы жили тут, до конца. Они вернее проживали до самой старости, а в 33 (1933) уехали.
Интервьюер: А куда уехали?
Респондент: Ну вот в Бишкек, а потом возвращались в вот этой машине то, на грузовике. Вот это с 42-го (1942) года по сей день я вот живу здесь (в Караколе). Ну была жизнь конечно сложная, война. Вспомню как война закончилась как мы пришли и говорим: “Мам, машины едут с красными флагами!”, а она: “Ой, наверное война закончилась!” Вышли, радости было сколько “Война кончилась, война!” После войны еще много было трудностей, во время войны конечно набили родителей чтобы сдавали молоко, шкуру. Вот я помню отец тогда как он пришёл с этого сельсовета. Пришли эти люди: “Давай шкуру сдавай!”, а отец: “Где? У меня нет скотины!” Мы же переехали, у нас же ещё ничего не было. Вот кто не уезжал никуда, так они более-менее зажиточно жили, правильно же?! А у нас ни дома, ничего своего не было. И вот он [мужчина из сельсовета] “Давай шкуру сдавай! Надо солдатам шить сапоги] А он: (отец) “Из моей шкуры если сошьете, я отдам свою!” Вот это я помню как он ( мужчина из сельсовета) кричит! А мне было жалко отца и я говорю: “Не надо, не надо!Тятя!” (по украински они называли папу “тятей”) Он (папа респондента) тогда видит вот это (плач дочери) и говорит: (от безысходности) “Ну где же я возьму шкуру?” Очень было тяжело, а потом стало понемножку легко. Жили - голодали конечно.
Интервьюер: Расскажите как вы ехали на грузовике, из Бишкека в Каракол ехали получается?
Респондент: Там (в Боомском ущелье) остановили и сюда доехали. Как ехали ночью я не знаю, сколько мы ехали время сейчас конечно не помню, но знаю что мы уже приехали сюда (в Каракол) после обеда к вечеру. Привез он(водитель грузовика) а отец знал же (это место), мы жили здесь до войны тут [отец респондента с родителями жил в Караколе до войны в детстве, еще когда был маленьким]. Вот у нас сюда привёз [прадедушка респондента позвал их из Бишкека в Каракол жить] Вот приехали, выгрузили [детей, вещи] там я не знаю как он рассчитался [Они ехали после раскулачивания отца, денег не было] высадил нас и уехал. Нас дедушка не принял, оттуда (из Каракола в Михайловку) мы на быках уезжали, опять взял отец в колхозе быков и на них приехал сюда. Нас погрузил (я сейчас вот не помню день-ночь, как мы и сколько часов ехали) Приехали и поселились, от свинофермы дали домик и там мы жили до какого-то года. Потом забрали отца в трудовую армию, когда уже война начала заканчиваться. А нас выселяют уже из дома от свинофермы (потому что отец респондента работал на свиноферме, а когда он уехал в трудовую армию, из выселяли) В селе Михайловка был дом почти развалившийся, вот честно говорю! Видимо кто-то съехал оттуда после войны, а дом располагался далеко от Михайловки, от самого центра Михайловки далековато, в окраине дом был. Мама работала в колхозе, доила коров и в Москву ездила за хорошую работу. Ей там дали (в качестве награды) большой-большой платок как у кыргызов (платки, которые женщины в возрасте) белые и большие платки с мохрами. Мама запланировала хоть какой-то сарайчик построить чтоб нам где-то жить. И вот она пошла к одному хозяину, у кого был участок и там было много тополей. Денег-то нету и она говорит: “Я отдам платок” и этот платок показала, сколько лет прошло, а я помню как развернули (платок) он такой красивый! Москва же ей дарила. Он (хозяин) срубил нам два тополя чтобы матки положить (чтобы стены поднять). Мы строили вот этот дом, мама замесит с соломой раствор для кирпича. Руками катали комочки и чуть-чуть придавив их, чтобы лежали друг на друга. Много-много залили к осени и высохло все (кирпичи-комочки). Зиму дали пережить в этой хате колхозной, государственной. Потом мама еще какую-то вещь сдала и получили мы маленькую избушку и мы там жили до 49-го (1949) года наверное. Отец когда пришел из трудовой армии, два года был он в этой труда трудовой армии. Восстанавливали разбитые города. И вот он пришел, мы уже собрали денег и купили домик свой на окраине (дом, который они с мамой вместе строили). Там жили и ходили на рыбалку, там же конец села (рядом с озером) и вот когда идёшь по лесу когда темно летом, филин издавал звуки “Уу! Уу” [издает звуки как филин] А мы идем к озеру в часов 11 ночи, а филин опять там издавал звуки, там крутые были берега у озера. А мама боялась и мне говорила: “Нюра, ты не бойся! Вот сейчас он будет стонать”, а я: “Не боюсь!” а самой тоже было неприятно когда он издавал звуки. Ходила она сама рыбу ловить (в озеро ныряла сама) и вытаскивала сети понемножку, ну там чашечку их поймает на берегу. Вот так зайдёт только на берегу, а рыба то поглубже плавает. Рыба помогала голод пережить. Некоторые много поймают, а придавленное выкинут на берег и мы эти рыбы собирали. Костер разжигали, на палочках жарили и ели в этот рыбу дохлую. [Смеется]
[14:43] Интервьюер: Вы рассказывали что вы дом построили когда отец на трудовой армии был, вам тогда сколько было?
Респондент: Ну вот война закончилась, 46-48-е годы. Отца забрали вот именно когда война закончилась в 45 году и в скорости его забрали. В конце 46-го мы строили дом, а он (отец) пришел в 47-ом году. Мы уже жили вот в этой хатке, который с мамой строили. Старшие двое братья уже работали, а вот сестру я не помню, где она работала, ну тоже в колхозе работала наверное. Я детство свое помню хорошо. Отец пришел потом, стали лучше-лучше жить. Мама опий в колхозе собирала и я тоже с мамой ходила собирать, помогать ей. Придешь собирать в баночку лопаточкой, долго надо было собирать. Там прямо вот такой слой высох, там на сколько доз бы хватило и никто не проверял. Придёшь и там мужик сидит с лошадью и вот он взвешивает кто сколько принесет. Баночки были чтобы собирать, головка росла как месяц молодой и она (мама) раз! - отрежет его даже пробовала резать головку, надо было не совсем глубоко и не совсем сверху резать. Но я больше после нее собирала ходила, железка была чтобы собирать в эту баночку. Взвесит и мы пошли домой. К соседке после войны бандиты пришли воины у неё было много опия. Она оставляла немножко себе опия в баночке, а вот этот мужик же не проверял ничего. Только садится на лошадь и в Тюп едет сдавать ни охраны не было, никого, представляешь! Когда мы уже стали поговаривать как он не боится ездить, тогда же тоже были наркоманы. Вот маме с опием помогала, его же быстро надо собрать, рано в 4:00 утра встаёшь и идёшь. Вот мама соберет, а я за ней иду и железкой тоже в баночку собираю.
[18:42] Интервьюер: Ваша соседка зачем крала опий?
Респондент: Беднота была, а она продала однажды, куда-то ездила и приехала с деньгами. Она тоже жила в маленьком и стареньком домике, ну в то время у переселенцев какие были материалы и вот она построила себе хороший домик. Все говорили что Пашка съездила и продала опий они говорили между собой, такой разговор был и это конечно неофициально, ну наши родители между собой и с ней же об этом говорили. Она построила хороший себе домик, такой двухкомнатный в 48-49-ые годы, ну я уже точно не помню. Потом к ней с обыском приходили домой.
[20:14] Интервьюер: Расскажите как ее наказали, кто ее забрал?
Респондент: Ее никто не наказывал и не забирал, прошло уже много времени.
Она куда-то съездила и пропала куда-то. Видно ездила куда-то в Бишкек, а может туда. Она с деньгами приехала и быстро построили, потому что до этого она много кирпичей сделала станком, а у нас не было этого станка. У нее еще семья была из пятерых человек и когда она приехала, они быстро дом построили. И так она умерла, дети постарше нас были и все разъехались. Но никто её не наказывал и не донесли, ничего про то что она опий воровала и продавала.
Интервьюер: Расскажите про раскулачивание, знакомы ли вы с этим?
Респондент: Ну нас раскулачили когда мы жили за коп.училищем Каракола, лет 10 назад его снесли. У отца была лошадь и бричка небольшая и вот этот домик. Мой отец работал при помощи лошади и брички, особенно осенью картошку копали люди и он людям картошку помогал довести домой. Этим он и зарабатывал до раскулачивания и кто-то ему сказал что на Пристани (село недалеко от Каракола) на мельнице работу дают. Там кто-то на него посмотрел, хозяин наверное. Бричка неплохая, отец работал и вот пришли кулаки и забрали лошадь, забрали бричку и дом забрали. Там не дом, господи курятник!Какие мы кулаки были?! А дедушка мой, конечно детская обида у меня до сих пор из-за того что он не принял нас, представляешь. А он жил богато жил, у него лошадь была большая, даже две лошади было, а он не попал в раскулачивание, он же старый был. Зимой 1933 года раскулачили нас, я тогда родилась.
Когда война закончилась прыгали и радовались. А уже в 1952 году я уже пошла работать. Работали с девочками на поле, у нас были фарук, тяпки и мы пешком ходили туда, работали. Паспортов не было же чтобы на колхоз устроиться. Я вот сама грамотный человек, я тебе клянусь, честно говорю! Я неграмотной была, родители не занимались нами, не было такого чтобы воспитывали нас. Мы сами не хулиганили, правда пили два старших брата. Как работать в колхозе чтобы трудодни получать. Я сама пошла в сельсовет, взяла справку и говорю: “Мне надо паспорт получить”, а Михайловский дед (председатель) говорит: “Зачем тебе паспорт?”, а я ему: “Ну как же, надо с паспортом работать”. Вот неграмотный я человек! Там мне дали справку о проживании. Добралась на военном автобусе, они брали пассажиров немножко. Добралась до того места где милиция. Мужчина на меня посмотрел-посмотрел и наверное понял. Я рассказала что я неграмотная, он говорит: “Пиши”, а я не умею писать, потому что война не дала учиться. И он выписал паспорт и сказал в такой-то день приехать за паспортом. Я опять так-же добираюсь и приехала после обеда и говорю: “Дядя, как же я потом назад уеду?”, он говорит: “Ну не знаю вот как ты будешь добираться”. Паспортный стол был рядом с тюрьмой. И вот мне выдали паспорт. Ночь. Куда идти? Ночью заблудилась и искала дом тети на Карла Маркса. Нашла дом, стучу и говорю: “Нюра пришла”, а тетя: “О боже! Что же случилось?” - спрашивает, а я говорю: “Заблудилась”, переночевала и ушла. Потом меня уже приняли на пристани с паспортом на работу официально, а до этого же меня приняли с условием того, что паспорт получу. Картошку, помидоры копали. Без паспорта там нам платили, господи, копейки! Когда уже паспорт получила это уже был 1952 год, проработала там. И в 1953 году опять сама, никто ничем не помогал и пошла в завод пешком! Моста там не было по дороге, его сломали. Рабочий только до моста возили машины. Пришла в отдел кадров завода и говорит чтоб писала заявление для приема на работу. Я говорю: “Я не умею писать”. Хорошо женщины понимали что во время войны не учился никто. Летом 1953 года я пришла устраиваться на завод, но взяли меня позже, потому что там надо же было всех проверять, это же военный завод. 1 Января пришли и сказали чтоб я 2 января выходила на работу техничкой в Дом Культуры, проработала немножко там и потом в цех перевелась. Меня никогда родители не учили и не говорили чтоб училась, везде сама ходила. Мама тоже удивлялась как я не боялась куда-то поехать, всегда с людьми могла быстро общий язык найти. С 1953 года до 1988 года работала в одном и том же предприятии. Потом замуж вышла, муж очень был хороший.
[32:37] Интервьюер: Вы начали говорить про то, как вы питались. Что вы еще ели кроме рыбы?
Респондент: Особенно весной когда урюк расцветет, мы ели урюк зеленый маленький. Мама с работы где-то или чуть-чуть пшеницы принесёт в валенках, я тебе говорила. Валенки она надевала большие в ночную смену. Привезут пшеницу и элеватор высыпает. В колхозе тогда веелка была и вот она очищает пшеницу, хорошая пшеница идет в одну сторону, а плохая в другую. Осенью в ночную смену работники колхоза надевали валенки и надевали побольше (валенки). Все равно брали (пшеницу в валенки) понемногу потому что очень проверяли и судили же. Судили за колоски! И вот мама в валенки немного ссыпнет (пшеницу), не только мама, все так делали. Понемножку сыпали в валенки с кем работали, помногу не брали. Мама пшеницу на жыргалчаке помелит, жыргалчак у соседей-кыргызов брали, или помоет, высушит и пожарит пшеницу. Когда мы на работу уходили для младшего брата готовили из урюка, картошки (она и не доходила до осени, потому что понемногу копали и съедали) и талкана борщ готовили. А на работе нас кормили обедом, а дома ждал вкусный борщ. Он (тот кто следил за работой в мельнице) знал что женщины набирали в валенки, но никак не наказывал, а что голод же и не умирать с голоду, правда же. Соседка стала к нам приходить и приносить молоко прокрученное, сливки и жир себе заберет, а обрату (обезжиренное молоко) нам принесет (точнее моему младшему брату). Казалось это не молоко, а что-то такое необыкновенное. Это соседка однажды маме говорит: “Настя, ну ты сдай вот этого”, у нас открылся детдом тогда. А мама говорит: “Ну ты что с ума сошла? Пять пальцев, все разные, надави на какой-то все равно все же болят, больно же! Как эти дома будут, а этот (младший) в детдоме. Ничего, не умрет! Что мы едим, то и он будет есть”. Когда мама на работе была я первое время-то больше с ним (с младшим братом) была. Мама талкан намелет и положит его(талкан) в тряпочку и навяжем вместо соски (ему на шею) и когда начинает плакать мы дадим ему эту тряпку с талканом и он сосёт-сосёт. У него потом зубы какие-то неровные росли, а я ему говорю: “Потому что ты тряпку сосал с талканом!” [смеется], а он: “Яку тряпку? Чу, чу нэ дурни!” (На украинском)
Ещё нас спасали дохлые телята из колхоза. У подружки работала мама на ферме, коров доила. Она более-менее знала когда дохнут телёнки. Она знала когда повезут дохлых теленков выкидывать. Между Торткуль и Михайловкой на бугру были большие-большие ямы. По закону эти дохлые телята должны были быть закопанными, когда умирают. Ямы были небольшие, но они ( те кто везли дохлятину) не закапывали их, а просто бросали в яму и сверху немного песком сыпали для вида и уезжали. А моя подружка говорила нам когда телят повезут выбрасывать в яму. Мы заранее идем туда пешком, где-то километров три-четыре было от Михайловки. И вот когда они ехали мы спрячемся внизу и сидим смотрим едут на лошадях. Они на лошадях привезут там 2-3 телёнка когда как, не каждый же день возили. Они сдирали шкуры и забирали хорошее мясо: ляжки, ребра. А ноги и прочее выбрасывали и уезжали. Мы тогда скорее выскакиваем чтобы никто не видел, потому что объездчик тогда был, сейчас милиция ездит, а тогда объездчик. И вот объездчик приезжал, несколько раз мы видели что он приедет и запрещал нам мясо брать. Потом когда эти (мужики с фермы, которые мясо выбрасывали) только уедут и мы сразу выскакиваем. Потом эти мужчины стали нас предупреждать чтоб мы осторожнее были с объездчиком, а то посадят их что они по порядку не работали: не закапывали телят. Когда объездчик уже проезжал, мы это мясо брали кубарем вниз в Иссык-куль и начинаем мыть, представляете! А песок такой мелкий, он такой мелкий, до сих пор помню! Такой хороший ни камней, нечего! И вот в этом песке это мясо и мы полощем-полощем, полощем-полощем и принесем уже домой. Господи, мама сумку готовила мне (не только мне, но и всем так делали), человек 6-7 было нас. Придем туда (в место, куда телят бросали) наберем мяса и намыли и снова придём домой мама опять моет- моет, всё равно не отмывается. Вырежет где надо, там же плёнка есть в мясе. Когда уже мясо готовое было и мы ели его, мама говорила: “Сильно не жуйте, песок же! Зубам больно будет!”.
Потом в одно время все стали пухнуть от голода. Вот мой брат тоже, который младше меня стал пухнуть от голода. Он у нас какой-то такой брезгливый немножко был, не ел то мясо, которое мы подбирали (дохлое), а потом когда всё прошло, он это мясо не любил. Курицу когда мама зарубит, так вот он голову любил. Мы когда ходили мясо подбирать, голову не брали, свиную брали, а телячью никогда не брали. Голову свиную мама варила и мы ее ели. Он говорил: “Хватит, я наелся!”
Интервьюер: У вас были соседи-кыргызы ?
[42:00]Респондент: Да были, Муркан звали ее и было еще много кыргызов. Они еще и свинину ели. Соседка (Муркан) приносила моей маме свинину и говорила: “Настя, свари, жир собери вот этот весь и убери, а шорпо пусть остается и дети выпьют. Вот она принесёт, мы варили тогда на чугунных казанах, а у нее была другая плитка (“очоккана” на улице) у нее был самодельная на улице делали, сейчас же тоже есть в селах у кыргызов. Вот мама моя варит-варит, а мы кезеками топим-топим (очоккану кезеками топят), мы и кезеки таскали чтобы сварить мясо ей. У нас трое соседей были кыргызами, Муркан и ещё одна девочка-кыргызка, мы с Муркан были очень близки. А она (Муркан) говорит: “Ты Нюра меня учи русскому”, а я дура (кыргызскому не научилась)! Она говорит: “Я думала тебе не надо будет надо, а зачем я же хорошо уже стала по-русски говорить”. И вот так и кыргызы ели и мы ели (свинину). Малыши же не очень-то понимали, господи, когда будешь голодать, все же съешь!
Интервьюер: Соседка ваша свинину вам приносила и говорила чтоб вы сварили?
Респондент: Да там свинина какая! Кости считай! Она просила чтоб мама сварила и никому не разглашала и мы действительно так и делали. Она говорила: “Чтоб не знали никто, а то у нас старшие не поймут. Я то мать, разрешаю. Лучше ребенок пусть свинину съест, чем умрет, правильно же, а то наши предки не разрешают”. И вот мама никому не говорила и нам говорила чтобы мы никому не разглашали. И вот она наварит, жир собирает-собирает, а потом он застынет и соседка этот жир нам оставляла. С застывшим маслом картошку жарили, с талканом смешивали.
Природа нас конечно спасла! У нас свинарник длинный был и мы где-то кусочек сетки доставали откуда-то. Летом много птенцов было воробьиных, особенно осенью. Молодежи много было, закроет один брат держит с одной стороны, а с другой стороны два человека держат сетку в окно. Мы бежим с другой стороны чтобы птиц к сетке пригнать. Мы бегаем, прыгаем, кричим, палками ударяем в птиц! И потом те, которые сетки держали раз! И ловят птиц в сетку. И потом все начинали головки птиц отрывать и потом воду нагреем, родители тоже помогали, и потом кипятком заливали птиц и раз-раз перья вырывали. И потом начинаем галушки готовить с тестом, у кыргызов тоже по-другому называется, и теста было мало. Ой, вкусные какие! Я как-то приручила воробьев ко мне в окошко прилетать, кормила их и говорила: “Вы же меня в детстве выручали”. Воробьев ели и сусликов ели! Брат же сусликов ловил, а мы воду таскали. Суслик ляжет, спрячется же, он (суслик) очень осторожный же и воду льем-льем и вот уже слышно как суслик тонет в воде [издает звуки тонущего суслика] и буль-буль-буль вылазит, у него хода заливаются же, норы же длинные и много воды надо было. И вот он вылазит, а мы его раз и схватит брат! Он уже умел, у него пальцы длинные были. Задушит его (суслика), обдерет шерсть. Тоже мясо вкусное было тогда, а сейчас не знаю [смеется]. Летом рыбу ели, а зимой не ловили потому что берега замерзали Иссык Куля. Зимой мы на ледянках катались, из коровьего помета делали. Слепят ее, водой зальют и отморозится, крепкая такая, но на долго не хватала, разбивалась.
Интервьюер: У вас в Михайловке был магазин продуктовый?
[49:19]Респондент: Да, была потом-потом-потом-потом уже появилась, а до этого приезжала автолавка к нам. Долго не было магазина, а когда я уже работала, вот тогда и построили магазин продуктовый небольшой. Моя сестра, которая младше меня на 13 лет, она сейчас в михайловке живет и всю жизнь проработала продавцом в продуктовом магазине. Сначала построили продуктовый, потом уже другой магазин, где вещи продавались. Ну это где-то в 1960-е.
Интервьюер: А до этого куда ездили за солью, за маслом?
Респондент: За продуктами ездили сюда, в город (Каракол). Вот у кого была корова, они учили их тележку тащить. У одного корова была и они на тележке вместе с женой садились и в город ехали за продуктами. Я не знаю как остальные вот мы и соседка часто ездили в город. Но у соседки старше меня сыновья были и вот они ходили вместе с матерью за солью. Мы с мамой и соседкой встаем где-то часов в 3:00 утра, встанем и оденемся. А там же военный завод был, нельзя было ходить, потому что в 1942 году загородили его. А мы выходили от завода далеко, вот как едешь на Пристань и поворот такой прямо прямо прямо и потом поворот и на прямо на Пристань. Мы вот на этом повороте выходили и пешком шли за продуктами.
[52:19] Интервьюер: В годы войны или в колхозе какие налоги были?
Респондент: Продуктовые налоги были: молоко, яйца, шкуру например. Ну мы не сдавали, потому что не было у нас ничего и соседи подтвердили что мы переехали и не было ничего, даже на квартире жили. Мы должны были 40 литров молока сдать, но точно не помню уже. Ещё какие-то деньги надо было платить, я не знаю или за землю или за что, я в это не вникала потому что на заводе целый день работала, да и неграмотной была.
А книг наверно прочитала больше чем какой-то студент, я сама научилась буквам. Я вот сижу мекаю первое время, мама ещё недовольная была: “Нюра, что сидишь ме-каешь!” ,а я однажды: “Мам! Это вы виноваты!” и прямо вижу что чуть не заплакала и говорит: “Нюрка, ну ты же сама знаешь как мы жили. Где бы я тебе что взяла? Одежды даже не было!”. Когда наши одежды рвались, на ферме у девчат попросила марлю. Даже марли не было чтобы двойным слоем обмотать как юбку, не было ни материала, ничего и не было стыдно.
Интервьюер: Все ваше село не училось?
Респондент: Да-да, все село. Но потом пошли в школу. Всех кто не учился - записали в школу в один класс вне зависимости от возраста. Я пошла в школу в первый класс в 1947 или 1949, это мне было 14-16 лет, а были и старше меня ребята. Нас всех загнали в один класс. Кто первый зашел - сел, а кто позже - стояли, и я стояла потому что стеснительная была. Если бы погода немного потеплее была, я бы наверное училась подольше. Мы же переставали ходить в школу из-за холода. А однажды когда я стих рассказывала: “Травка зеленеет, солнышко блестит…” в глазах потемнело и голова закружилась и побледнела, а учитель увидела что я побледнела и говорит: “Все-все, Нюра”. Это был единственный стих, который я выучила, а никто так и не учил, родители потому что не занимались нами. Потом моя сестренка сразу пошла учиться на продавца, другая сестра тоже пошла в садик работать няней, там она немножко училась на воспитателя.
Интервьюер: А расскажите про то, как с мамой на колхоз ходили работать. Какие овощи сажали.
Респондент: Когда опий заканчивался, ходили на поле картошку полоть. Потом маму взяли в садик, в ясли в Михайловке. Все таки 9 детей было у моей мамы, да еще и беременная она была в то время. Потом уже начинается уборка сена, мы все ходили на сено. Однажды из больницы приехал врач для осмотра, а до этого никто не проверял и не лечились люди в больницах. А потом кто-то слух пустил что какая-то заразная болезнь появилась. Думаю что за заразная болезнь, а потом уже когда уже подросли узнали что оказывается в то время сифилисом многие болели в то время. И вот однажды приехали врачи в поле именно к обеду (длился полчаса) А пока взрослых проверяли на сифилис, детвора загребала пшеницу и нас заставляли вырывать головню пшеницы, как овес, но головня черная была. Потом ходили убирать картошку, но несмотря на голод, мы не воровали, может кто и брал. Мама всегда говорила: “Не трожьте, посадят!”
Научно-исследовательский институт делал репортаж как ленинградские профессора умирали от голода, даже если сами пшеницы выращивали. Так и у нас было, люди работали и умирали от голода, нельзя было пшеницы поесть. Сидишь целую зиму и перебираешь чистую, крупную пшеницу перебираешь в одну сторону, а вот эти отходы другую. Мама не давала нам воровать, но мы осторожно сидели и 1-2 зернышка в рот положили и сосали сидели. Не слышала чтоб кого-то поймали на краже, все четко по килограммам было - столько килограмм получали неочищенной пшеницы, столько и сдавали очищенной и мусора. Вот зимой была такая работа для женщин и детей. Когда даже осторожно клали в рот по 2-3 штуки, все равно сидели и боялись тюрьмы, потому что мама припугнула нас что фашисты в тюрьмах. А сама то втихаря приносила немного в валенках пшеницы, не только она, но и все так делали, поэтому перед государством мы тоже виноваты.
Интервьюер: Когда вы стали уже на колхозе работать у вас были там собрания?
Респондент: Собрания были но я не ходила на собрания потому что я неграмотная была. По своей природе я конечно не дура, я поднимала все но как-то я стеснялась. 47, 48, 49, 50-е (1947-1948-1949-1950-е года) я работала в колхозе, а летом уже пошла с тяпками в поле. Мы уже фотографировались в те годы на работе и отсылали брату в армию. А потом уже когда я перешла на завод работать, меня в комсомол приняли, у меня до сих пор лежит комсомольский билет. Потом донором была бесплатным, кровь сдавали. Я щекотки боялась, а потом меня доставали друзья: “Нюра, твою кровь кому-то влили и теперь он тоже щекотки боится”. Какой-то мужчина благодарил меня по радио и все мои знакомые слышали это. Они спрашивали: “Слышала как тебя по радио благодарили?”, а я не расслышала оказывается начало и не поняла кого он там благодарил. Тогда мне было 19-20 лет когда я сдала впервые кровь.
Интервьюер: Когда у вас появился первый трактор на колхозе?
Респондент: Трактора уже были когда мы переехали в Михайловку, как я помню. Поля уже не лопатами копали. Трактора были, господи, на тряпочках были эти трактора - старые! Такой случай у нас был, два старших брата в Тюп (районный центр Михайловки) отвозили тракторов зимой на ремонт, потому что тут мастерской не было чтобы отремонтировать. И там мои братья всё зиму жили в мастерской, работают и работают, все ремонтировали этот трактор. Когда отец работал на свинарнике, зоотехник поехал пшеницу для свиней молоть в качестве корма. Отец говорит что он (зоотехник) сам предложил: “Андрей, я знаю что у тебя пацаны босиком ходят, надеть нечего. Давай продадим немножко этого комбикорма”, по 40 кг продали они. Почему зоотехника не посадили, а отца на 2 года сажали. Вот почему отца не было с нами, когда мы строили с мамой дом. Они продали комбикорм и кто-то доложил, отцу 2 года тюрьмы дали. За те деньги отец дал на ремонт старые сапоги братьев и из остатков сапожник заново отреставрировали за это дали отцу 2 года. Год отец сидел в Ак-Суу (тюрьма находилась в селе Ак-Суу), а потом его переправляли в Молдовановку под Бишкеком. Кто-то маме сказал что их(заключенных) перевозят на пароходе до Рыбачье и отец попросил нас чтоб табак ему принесли. Мама на работе были и купила там у соседки табак (эти соседи сами сеяли, а мы нет). Мама попросила меня чтоб я отнесла отцу табак. В Михайловке был клуб (дом культуры), вот туда их (заключенных) посадили, а я бегом-бегом босиком из Михайловки до Пристани прибежала. А там милиционеры стояли и остановили меня у входа: “Ты куда идёшь?”, - спрашивают, а я по хохлятски разговаривали и я сказала что хочу отцу табак передать и они пустили меня внутрь. И я смотрю, а отец сидит и я расплакалась. Туда перенаправляли осужденных, кому дали понемножку и вот мой отец тоже там был, год ему оставалось отбывать. Я к контрамарке прижалась и смотрю на него, а он там сидит… [плачет], а потом увидел меня и подходит ко мне, а я же плачу, не могу сдержать слезы. Папа мне говорит: “Нюра, ты не плачь!”, а я: “Ну как же не плакать, папа!”. Папа продолжает: “Нюра, запомни раз и навсегда, вот честное слово, это же не моя моя пшеница была. Ты запомни раз и навсегда, если это не твое - не трожь! Вот что получилось со мной! Но я ради вас же старался”. Там уже ему кричали чтоб построились и на пароход садились. Ему несколько месяцев оставалось, но в Ак-Суу переполнялась тюрьма и поэтому их перенаправляли. Мой отец сидел за 40 килограмм свиной муки, а почему зоотехника не посадили?
Потом в начале 1953 года немножко жизнь пошла на лад. Однажды иду на работу на завод, а там стоял домик какой-то, а на крыше радио была. Стоят и что-то все плачут, думаю про себя что с ними и подхожу поближе. Сталин умер! Постарше люди ругали его, а остальные плакали и я зашла поплакала, жалко Сталин умер. Левитан таким голосом еще сказал по радио о смерти Сталина, аж муражки по телу. Помню еще в годы окончания войны на работе был приёмник и вот он стал передавать об окончании войны. Вот он говорит и говорит, а мы работали и не вникали в это. Я пришла и выключила, думаю какой-то голос страшный, надоел!
Интервьюер: Вы сказали то что некоторые плакали когда Сталин умер, а некоторые его ругали…
Респондент: Мужики ругались за жестокость его. Однажды в Михайловке один пришёл изуродованный и что-то он сказал про войну еще во время войны, а тогда были доносчики. Он рассказал немножко что очень жестоко поступал с нашими Сталин. Если остановился человек там и не побежал вовремя, то расстрел был сразу. А когда этот же мужчина пришёл после наказания в виде побоев, жена белила дом и берет портрет Сталина и к стенке поставила, а куда ставить?! И потом один доносчик заявил в первое отделение что муж этот сказал жене чтобы Сталина к стенке поставили. И вот пришли и забрали его в тюрьму.
Интервьюер: А вам Ленина как представляли в школе?
Респондент: Ты знаешь, я тебе честно говорю, когда вот этого человека (который портрет Сталина к стенке поставил) забрали в тюрьму и он не пришёл. Вот тогда родители нам еще говорили: “Ничего про них не говорите, ни вы ни мы не знаем что они за люди!”, потому что родители тоже неграмотными были. Может он сам (Сталин) не плохим то человеком был, но вот его приближенные и заместители возможно все делали и ему шептали.
Интервьюер: В сороковые, пятидесятые, и шестидесятые были эпидемии в Михайловке?
Респондент: Нет, не было чтобы болели чем-то. Босиком бегали, раздетые ходили, голодные были, а не болели. Травы которые мы ели действительно нас спасали от всяких болезней. Козелики ели летом, он сладковатый как одуванчик. Одуванчик немного низкий ростом, а козелик высокий. Особенно молодой козелик был такой сладкий! Тогда мы не знали что такое дизентерия, какая дизентерия если мы все дохлую свинью ели. Руки мыть было нечем. Мыла не было, в бочку мама специально золу лебеды собирала, потому что в ней щелочи было много и хорошее мыло из нее получалось . А эту золу мы готовили так: лебеду собирали и сушили летом, потом сушеные листья сжигали, а зола была такая мягкая и белая. Потом в бочку положат всю золу и 2-3 слоя тряпки навяжут, воду льют постепенно. Постепенно люди еще по другому готовили: сначала воду прокипятят и потом уже золу сыпали в эту воду, но она какая-то некачественная была. Этим мылом и руки мыли, и стирали, и купались.
А еще у нас бань было немного, каждый маленькую баньку себе строил. Всю весну, лето и по поздней осени дети босиком таскали коровьи тезеки, куурай и дрова на зиму запасом чтобы баню и дом топить. Однажды у меня воспаление легких было, а маме то за мной ухаживать времени не было, она работала целый день на черной работе. Я оказывается уснула в саду прямо на земле и от этого я заболела. Ночью что-то плохо мне, температура и дышать сложно, а лекарств у нас то не было. Встала и молока попила, а к утру мне похорошело. Еще день пролежала и поправилась. Сама болею и лежу, а про себя думаю что дрова и кезеки надо собирать.
Интервьюер: Что было хорошего и плохого в Колхозе?
Респондент: Да ничего особенного, работали на поле весной, летом и осенью, а зимой чистили пшеницу. Потом я на завод устроилась и все.
Интервьюер: Было ли правильным распускание колхоза?
Респондент: Нет конечно. Колхоз все таки обеспечивал народ работой, трудодни получали люди. А когда деньги начали выдавать на колхозе, людям это очень помогало. Продукты выдавали: молоко, пшеницу. А в 1952 году я же ушла из колхоза.
Интервьюер: Когда колхоз распускали и животных раздавали народу, вам что нибудь досталось?
Респондент: Нет. За копейки или даже бесплатно получили люди в Михайловке технику и животных. Все потом там разбогатели, а мы жили бедно.
В 900 каком-то году тогда было расселение русское, ну как сказать ну расселяли где пустые места были. Вот моя мама с Сибири сама родом, а отец из Украины. Но они были не знакомы до этого (до переселения в Кыргызстан). И вот моя мама три месяца переехала на быках сюда из России, из Сибири. Ехали 3 месяца на быках, представляете моя мама 7-го года (1907), а в 11-ом (1911) они ехали (в Кыргызстан). Нет моя мама 6 года (1906), у меня и мама и папа 1906 года, сколько ей было? Вот они ехали на быках и доехали как же вот этот город [вспоминает] тут у нас уже недалеко, в Киргизии наверное... И вот они [люди на берегу Балхаша], вот эту (рыбу) поймали и дали вот эту рыбу. Голод же был сильный и рыбаки дали рыбу. “Маринка” была рыба большая помню и сказали: “Не ешьте вот эту икру, ею действительно отравитесь”. А мои родители когда почистили, икра такая красивая, вот я уже даже вот помню прямо вот такая вот двойная это икра и взяли наелись. Мы все чуть не отравились, там подъезжали и другие брички, не только мы одни остановились там в Балхаше. Где это, у нас в Киргизии? [уточняет] В Казахстане да? В Балхаше, да-да вот. Много было много переселенцев вот именно в Киргизию. И вот мы чуть не отравились и потом приехали сюда, как-то доехали, а отсюда уже нас в машину посадили и мы приехали на машине... а это родители приехали и их расселяли, вот наша прабабушка попала именно сюда в Михайловку [село на Иссык Куле] поэтому и мы жили тут, до конца. Они вернее проживали до самой старости, а в 33 (1933) уехали.
Интервьюер: А куда уехали?
Респондент: Ну вот в Бишкек, а потом возвращались в вот этой машине то, на грузовике. Вот это с 42-го (1942) года по сей день я вот живу здесь (в Караколе). Ну была жизнь конечно сложная, война. Вспомню как война закончилась как мы пришли и говорим: “Мам, машины едут с красными флагами!”, а она: “Ой, наверное война закончилась!” Вышли, радости было сколько “Война кончилась, война!” После войны еще много было трудностей, во время войны конечно набили родителей чтобы сдавали молоко, шкуру. Вот я помню отец тогда как он пришёл с этого сельсовета. Пришли эти люди: “Давай шкуру сдавай!”, а отец: “Где? У меня нет скотины!” Мы же переехали, у нас же ещё ничего не было. Вот кто не уезжал никуда, так они более-менее зажиточно жили, правильно же?! А у нас ни дома, ничего своего не было. И вот он [мужчина из сельсовета] “Давай шкуру сдавай! Надо солдатам шить сапоги] А он: (отец) “Из моей шкуры если сошьете, я отдам свою!” Вот это я помню как он ( мужчина из сельсовета) кричит! А мне было жалко отца и я говорю: “Не надо, не надо!Тятя!” (по украински они называли папу “тятей”) Он (папа респондента) тогда видит вот это (плач дочери) и говорит: (от безысходности) “Ну где же я возьму шкуру?” Очень было тяжело, а потом стало понемножку легко. Жили - голодали конечно.
Интервьюер: Расскажите как вы ехали на грузовике, из Бишкека в Каракол ехали получается?
Респондент: Там (в Боомском ущелье) остановили и сюда доехали. Как ехали ночью я не знаю, сколько мы ехали время сейчас конечно не помню, но знаю что мы уже приехали сюда (в Каракол) после обеда к вечеру. Привез он(водитель грузовика) а отец знал же (это место), мы жили здесь до войны тут [отец респондента с родителями жил в Караколе до войны в детстве, еще когда был маленьким]. Вот у нас сюда привёз [прадедушка респондента позвал их из Бишкека в Каракол жить] Вот приехали, выгрузили [детей, вещи] там я не знаю как он рассчитался [Они ехали после раскулачивания отца, денег не было] высадил нас и уехал. Нас дедушка не принял, оттуда (из Каракола в Михайловку) мы на быках уезжали, опять взял отец в колхозе быков и на них приехал сюда. Нас погрузил (я сейчас вот не помню день-ночь, как мы и сколько часов ехали) Приехали и поселились, от свинофермы дали домик и там мы жили до какого-то года. Потом забрали отца в трудовую армию, когда уже война начала заканчиваться. А нас выселяют уже из дома от свинофермы (потому что отец респондента работал на свиноферме, а когда он уехал в трудовую армию, из выселяли) В селе Михайловка был дом почти развалившийся, вот честно говорю! Видимо кто-то съехал оттуда после войны, а дом располагался далеко от Михайловки, от самого центра Михайловки далековато, в окраине дом был. Мама работала в колхозе, доила коров и в Москву ездила за хорошую работу. Ей там дали (в качестве награды) большой-большой платок как у кыргызов (платки, которые женщины в возрасте) белые и большие платки с мохрами. Мама запланировала хоть какой-то сарайчик построить чтоб нам где-то жить. И вот она пошла к одному хозяину, у кого был участок и там было много тополей. Денег-то нету и она говорит: “Я отдам платок” и этот платок показала, сколько лет прошло, а я помню как развернули (платок) он такой красивый! Москва же ей дарила. Он (хозяин) срубил нам два тополя чтобы матки положить (чтобы стены поднять). Мы строили вот этот дом, мама замесит с соломой раствор для кирпича. Руками катали комочки и чуть-чуть придавив их, чтобы лежали друг на друга. Много-много залили к осени и высохло все (кирпичи-комочки). Зиму дали пережить в этой хате колхозной, государственной. Потом мама еще какую-то вещь сдала и получили мы маленькую избушку и мы там жили до 49-го (1949) года наверное. Отец когда пришел из трудовой армии, два года был он в этой труда трудовой армии. Восстанавливали разбитые города. И вот он пришел, мы уже собрали денег и купили домик свой на окраине (дом, который они с мамой вместе строили). Там жили и ходили на рыбалку, там же конец села (рядом с озером) и вот когда идёшь по лесу когда темно летом, филин издавал звуки “Уу! Уу” [издает звуки как филин] А мы идем к озеру в часов 11 ночи, а филин опять там издавал звуки, там крутые были берега у озера. А мама боялась и мне говорила: “Нюра, ты не бойся! Вот сейчас он будет стонать”, а я: “Не боюсь!” а самой тоже было неприятно когда он издавал звуки. Ходила она сама рыбу ловить (в озеро ныряла сама) и вытаскивала сети понемножку, ну там чашечку их поймает на берегу. Вот так зайдёт только на берегу, а рыба то поглубже плавает. Рыба помогала голод пережить. Некоторые много поймают, а придавленное выкинут на берег и мы эти рыбы собирали. Костер разжигали, на палочках жарили и ели в этот рыбу дохлую. [Смеется]
[14:43] Интервьюер: Вы рассказывали что вы дом построили когда отец на трудовой армии был, вам тогда сколько было?
Респондент: Ну вот война закончилась, 46-48-е годы. Отца забрали вот именно когда война закончилась в 45 году и в скорости его забрали. В конце 46-го мы строили дом, а он (отец) пришел в 47-ом году. Мы уже жили вот в этой хатке, который с мамой строили. Старшие двое братья уже работали, а вот сестру я не помню, где она работала, ну тоже в колхозе работала наверное. Я детство свое помню хорошо. Отец пришел потом, стали лучше-лучше жить. Мама опий в колхозе собирала и я тоже с мамой ходила собирать, помогать ей. Придешь собирать в баночку лопаточкой, долго надо было собирать. Там прямо вот такой слой высох, там на сколько доз бы хватило и никто не проверял. Придёшь и там мужик сидит с лошадью и вот он взвешивает кто сколько принесет. Баночки были чтобы собирать, головка росла как месяц молодой и она (мама) раз! - отрежет его даже пробовала резать головку, надо было не совсем глубоко и не совсем сверху резать. Но я больше после нее собирала ходила, железка была чтобы собирать в эту баночку. Взвесит и мы пошли домой. К соседке после войны бандиты пришли воины у неё было много опия. Она оставляла немножко себе опия в баночке, а вот этот мужик же не проверял ничего. Только садится на лошадь и в Тюп едет сдавать ни охраны не было, никого, представляешь! Когда мы уже стали поговаривать как он не боится ездить, тогда же тоже были наркоманы. Вот маме с опием помогала, его же быстро надо собрать, рано в 4:00 утра встаёшь и идёшь. Вот мама соберет, а я за ней иду и железкой тоже в баночку собираю.
[18:42] Интервьюер: Ваша соседка зачем крала опий?
Респондент: Беднота была, а она продала однажды, куда-то ездила и приехала с деньгами. Она тоже жила в маленьком и стареньком домике, ну в то время у переселенцев какие были материалы и вот она построила себе хороший домик. Все говорили что Пашка съездила и продала опий они говорили между собой, такой разговор был и это конечно неофициально, ну наши родители между собой и с ней же об этом говорили. Она построила хороший себе домик, такой двухкомнатный в 48-49-ые годы, ну я уже точно не помню. Потом к ней с обыском приходили домой.
[20:14] Интервьюер: Расскажите как ее наказали, кто ее забрал?
Респондент: Ее никто не наказывал и не забирал, прошло уже много времени.
Она куда-то съездила и пропала куда-то. Видно ездила куда-то в Бишкек, а может туда. Она с деньгами приехала и быстро построили, потому что до этого она много кирпичей сделала станком, а у нас не было этого станка. У нее еще семья была из пятерых человек и когда она приехала, они быстро дом построили. И так она умерла, дети постарше нас были и все разъехались. Но никто её не наказывал и не донесли, ничего про то что она опий воровала и продавала.
Интервьюер: Расскажите про раскулачивание, знакомы ли вы с этим?
Респондент: Ну нас раскулачили когда мы жили за коп.училищем Каракола, лет 10 назад его снесли. У отца была лошадь и бричка небольшая и вот этот домик. Мой отец работал при помощи лошади и брички, особенно осенью картошку копали люди и он людям картошку помогал довести домой. Этим он и зарабатывал до раскулачивания и кто-то ему сказал что на Пристани (село недалеко от Каракола) на мельнице работу дают. Там кто-то на него посмотрел, хозяин наверное. Бричка неплохая, отец работал и вот пришли кулаки и забрали лошадь, забрали бричку и дом забрали. Там не дом, господи курятник!Какие мы кулаки были?! А дедушка мой, конечно детская обида у меня до сих пор из-за того что он не принял нас, представляешь. А он жил богато жил, у него лошадь была большая, даже две лошади было, а он не попал в раскулачивание, он же старый был. Зимой 1933 года раскулачили нас, я тогда родилась.
Когда война закончилась прыгали и радовались. А уже в 1952 году я уже пошла работать. Работали с девочками на поле, у нас были фарук, тяпки и мы пешком ходили туда, работали. Паспортов не было же чтобы на колхоз устроиться. Я вот сама грамотный человек, я тебе клянусь, честно говорю! Я неграмотной была, родители не занимались нами, не было такого чтобы воспитывали нас. Мы сами не хулиганили, правда пили два старших брата. Как работать в колхозе чтобы трудодни получать. Я сама пошла в сельсовет, взяла справку и говорю: “Мне надо паспорт получить”, а Михайловский дед (председатель) говорит: “Зачем тебе паспорт?”, а я ему: “Ну как же, надо с паспортом работать”. Вот неграмотный я человек! Там мне дали справку о проживании. Добралась на военном автобусе, они брали пассажиров немножко. Добралась до того места где милиция. Мужчина на меня посмотрел-посмотрел и наверное понял. Я рассказала что я неграмотная, он говорит: “Пиши”, а я не умею писать, потому что война не дала учиться. И он выписал паспорт и сказал в такой-то день приехать за паспортом. Я опять так-же добираюсь и приехала после обеда и говорю: “Дядя, как же я потом назад уеду?”, он говорит: “Ну не знаю вот как ты будешь добираться”. Паспортный стол был рядом с тюрьмой. И вот мне выдали паспорт. Ночь. Куда идти? Ночью заблудилась и искала дом тети на Карла Маркса. Нашла дом, стучу и говорю: “Нюра пришла”, а тетя: “О боже! Что же случилось?” - спрашивает, а я говорю: “Заблудилась”, переночевала и ушла. Потом меня уже приняли на пристани с паспортом на работу официально, а до этого же меня приняли с условием того, что паспорт получу. Картошку, помидоры копали. Без паспорта там нам платили, господи, копейки! Когда уже паспорт получила это уже был 1952 год, проработала там. И в 1953 году опять сама, никто ничем не помогал и пошла в завод пешком! Моста там не было по дороге, его сломали. Рабочий только до моста возили машины. Пришла в отдел кадров завода и говорит чтоб писала заявление для приема на работу. Я говорю: “Я не умею писать”. Хорошо женщины понимали что во время войны не учился никто. Летом 1953 года я пришла устраиваться на завод, но взяли меня позже, потому что там надо же было всех проверять, это же военный завод. 1 Января пришли и сказали чтоб я 2 января выходила на работу техничкой в Дом Культуры, проработала немножко там и потом в цех перевелась. Меня никогда родители не учили и не говорили чтоб училась, везде сама ходила. Мама тоже удивлялась как я не боялась куда-то поехать, всегда с людьми могла быстро общий язык найти. С 1953 года до 1988 года работала в одном и том же предприятии. Потом замуж вышла, муж очень был хороший.
[32:37] Интервьюер: Вы начали говорить про то, как вы питались. Что вы еще ели кроме рыбы?
Респондент: Особенно весной когда урюк расцветет, мы ели урюк зеленый маленький. Мама с работы где-то или чуть-чуть пшеницы принесёт в валенках, я тебе говорила. Валенки она надевала большие в ночную смену. Привезут пшеницу и элеватор высыпает. В колхозе тогда веелка была и вот она очищает пшеницу, хорошая пшеница идет в одну сторону, а плохая в другую. Осенью в ночную смену работники колхоза надевали валенки и надевали побольше (валенки). Все равно брали (пшеницу в валенки) понемногу потому что очень проверяли и судили же. Судили за колоски! И вот мама в валенки немного ссыпнет (пшеницу), не только мама, все так делали. Понемножку сыпали в валенки с кем работали, помногу не брали. Мама пшеницу на жыргалчаке помелит, жыргалчак у соседей-кыргызов брали, или помоет, высушит и пожарит пшеницу. Когда мы на работу уходили для младшего брата готовили из урюка, картошки (она и не доходила до осени, потому что понемногу копали и съедали) и талкана борщ готовили. А на работе нас кормили обедом, а дома ждал вкусный борщ. Он (тот кто следил за работой в мельнице) знал что женщины набирали в валенки, но никак не наказывал, а что голод же и не умирать с голоду, правда же. Соседка стала к нам приходить и приносить молоко прокрученное, сливки и жир себе заберет, а обрату (обезжиренное молоко) нам принесет (точнее моему младшему брату). Казалось это не молоко, а что-то такое необыкновенное. Это соседка однажды маме говорит: “Настя, ну ты сдай вот этого”, у нас открылся детдом тогда. А мама говорит: “Ну ты что с ума сошла? Пять пальцев, все разные, надави на какой-то все равно все же болят, больно же! Как эти дома будут, а этот (младший) в детдоме. Ничего, не умрет! Что мы едим, то и он будет есть”. Когда мама на работе была я первое время-то больше с ним (с младшим братом) была. Мама талкан намелет и положит его(талкан) в тряпочку и навяжем вместо соски (ему на шею) и когда начинает плакать мы дадим ему эту тряпку с талканом и он сосёт-сосёт. У него потом зубы какие-то неровные росли, а я ему говорю: “Потому что ты тряпку сосал с талканом!” [смеется], а он: “Яку тряпку? Чу, чу нэ дурни!” (На украинском)
Ещё нас спасали дохлые телята из колхоза. У подружки работала мама на ферме, коров доила. Она более-менее знала когда дохнут телёнки. Она знала когда повезут дохлых теленков выкидывать. Между Торткуль и Михайловкой на бугру были большие-большие ямы. По закону эти дохлые телята должны были быть закопанными, когда умирают. Ямы были небольшие, но они ( те кто везли дохлятину) не закапывали их, а просто бросали в яму и сверху немного песком сыпали для вида и уезжали. А моя подружка говорила нам когда телят повезут выбрасывать в яму. Мы заранее идем туда пешком, где-то километров три-четыре было от Михайловки. И вот когда они ехали мы спрячемся внизу и сидим смотрим едут на лошадях. Они на лошадях привезут там 2-3 телёнка когда как, не каждый же день возили. Они сдирали шкуры и забирали хорошее мясо: ляжки, ребра. А ноги и прочее выбрасывали и уезжали. Мы тогда скорее выскакиваем чтобы никто не видел, потому что объездчик тогда был, сейчас милиция ездит, а тогда объездчик. И вот объездчик приезжал, несколько раз мы видели что он приедет и запрещал нам мясо брать. Потом когда эти (мужики с фермы, которые мясо выбрасывали) только уедут и мы сразу выскакиваем. Потом эти мужчины стали нас предупреждать чтоб мы осторожнее были с объездчиком, а то посадят их что они по порядку не работали: не закапывали телят. Когда объездчик уже проезжал, мы это мясо брали кубарем вниз в Иссык-куль и начинаем мыть, представляете! А песок такой мелкий, он такой мелкий, до сих пор помню! Такой хороший ни камней, нечего! И вот в этом песке это мясо и мы полощем-полощем, полощем-полощем и принесем уже домой. Господи, мама сумку готовила мне (не только мне, но и всем так делали), человек 6-7 было нас. Придем туда (в место, куда телят бросали) наберем мяса и намыли и снова придём домой мама опять моет- моет, всё равно не отмывается. Вырежет где надо, там же плёнка есть в мясе. Когда уже мясо готовое было и мы ели его, мама говорила: “Сильно не жуйте, песок же! Зубам больно будет!”.
Потом в одно время все стали пухнуть от голода. Вот мой брат тоже, который младше меня стал пухнуть от голода. Он у нас какой-то такой брезгливый немножко был, не ел то мясо, которое мы подбирали (дохлое), а потом когда всё прошло, он это мясо не любил. Курицу когда мама зарубит, так вот он голову любил. Мы когда ходили мясо подбирать, голову не брали, свиную брали, а телячью никогда не брали. Голову свиную мама варила и мы ее ели. Он говорил: “Хватит, я наелся!”
Интервьюер: У вас были соседи-кыргызы ?
[42:00]Респондент: Да были, Муркан звали ее и было еще много кыргызов. Они еще и свинину ели. Соседка (Муркан) приносила моей маме свинину и говорила: “Настя, свари, жир собери вот этот весь и убери, а шорпо пусть остается и дети выпьют. Вот она принесёт, мы варили тогда на чугунных казанах, а у нее была другая плитка (“очоккана” на улице) у нее был самодельная на улице делали, сейчас же тоже есть в селах у кыргызов. Вот мама моя варит-варит, а мы кезеками топим-топим (очоккану кезеками топят), мы и кезеки таскали чтобы сварить мясо ей. У нас трое соседей были кыргызами, Муркан и ещё одна девочка-кыргызка, мы с Муркан были очень близки. А она (Муркан) говорит: “Ты Нюра меня учи русскому”, а я дура (кыргызскому не научилась)! Она говорит: “Я думала тебе не надо будет надо, а зачем я же хорошо уже стала по-русски говорить”. И вот так и кыргызы ели и мы ели (свинину). Малыши же не очень-то понимали, господи, когда будешь голодать, все же съешь!
Интервьюер: Соседка ваша свинину вам приносила и говорила чтоб вы сварили?
Респондент: Да там свинина какая! Кости считай! Она просила чтоб мама сварила и никому не разглашала и мы действительно так и делали. Она говорила: “Чтоб не знали никто, а то у нас старшие не поймут. Я то мать, разрешаю. Лучше ребенок пусть свинину съест, чем умрет, правильно же, а то наши предки не разрешают”. И вот мама никому не говорила и нам говорила чтобы мы никому не разглашали. И вот она наварит, жир собирает-собирает, а потом он застынет и соседка этот жир нам оставляла. С застывшим маслом картошку жарили, с талканом смешивали.
Природа нас конечно спасла! У нас свинарник длинный был и мы где-то кусочек сетки доставали откуда-то. Летом много птенцов было воробьиных, особенно осенью. Молодежи много было, закроет один брат держит с одной стороны, а с другой стороны два человека держат сетку в окно. Мы бежим с другой стороны чтобы птиц к сетке пригнать. Мы бегаем, прыгаем, кричим, палками ударяем в птиц! И потом те, которые сетки держали раз! И ловят птиц в сетку. И потом все начинали головки птиц отрывать и потом воду нагреем, родители тоже помогали, и потом кипятком заливали птиц и раз-раз перья вырывали. И потом начинаем галушки готовить с тестом, у кыргызов тоже по-другому называется, и теста было мало. Ой, вкусные какие! Я как-то приручила воробьев ко мне в окошко прилетать, кормила их и говорила: “Вы же меня в детстве выручали”. Воробьев ели и сусликов ели! Брат же сусликов ловил, а мы воду таскали. Суслик ляжет, спрячется же, он (суслик) очень осторожный же и воду льем-льем и вот уже слышно как суслик тонет в воде [издает звуки тонущего суслика] и буль-буль-буль вылазит, у него хода заливаются же, норы же длинные и много воды надо было. И вот он вылазит, а мы его раз и схватит брат! Он уже умел, у него пальцы длинные были. Задушит его (суслика), обдерет шерсть. Тоже мясо вкусное было тогда, а сейчас не знаю [смеется]. Летом рыбу ели, а зимой не ловили потому что берега замерзали Иссык Куля. Зимой мы на ледянках катались, из коровьего помета делали. Слепят ее, водой зальют и отморозится, крепкая такая, но на долго не хватала, разбивалась.
Интервьюер: У вас в Михайловке был магазин продуктовый?
[49:19]Респондент: Да, была потом-потом-потом-потом уже появилась, а до этого приезжала автолавка к нам. Долго не было магазина, а когда я уже работала, вот тогда и построили магазин продуктовый небольшой. Моя сестра, которая младше меня на 13 лет, она сейчас в михайловке живет и всю жизнь проработала продавцом в продуктовом магазине. Сначала построили продуктовый, потом уже другой магазин, где вещи продавались. Ну это где-то в 1960-е.
Интервьюер: А до этого куда ездили за солью, за маслом?
Респондент: За продуктами ездили сюда, в город (Каракол). Вот у кого была корова, они учили их тележку тащить. У одного корова была и они на тележке вместе с женой садились и в город ехали за продуктами. Я не знаю как остальные вот мы и соседка часто ездили в город. Но у соседки старше меня сыновья были и вот они ходили вместе с матерью за солью. Мы с мамой и соседкой встаем где-то часов в 3:00 утра, встанем и оденемся. А там же военный завод был, нельзя было ходить, потому что в 1942 году загородили его. А мы выходили от завода далеко, вот как едешь на Пристань и поворот такой прямо прямо прямо и потом поворот и на прямо на Пристань. Мы вот на этом повороте выходили и пешком шли за продуктами.
[52:19] Интервьюер: В годы войны или в колхозе какие налоги были?
Респондент: Продуктовые налоги были: молоко, яйца, шкуру например. Ну мы не сдавали, потому что не было у нас ничего и соседи подтвердили что мы переехали и не было ничего, даже на квартире жили. Мы должны были 40 литров молока сдать, но точно не помню уже. Ещё какие-то деньги надо было платить, я не знаю или за землю или за что, я в это не вникала потому что на заводе целый день работала, да и неграмотной была.
А книг наверно прочитала больше чем какой-то студент, я сама научилась буквам. Я вот сижу мекаю первое время, мама ещё недовольная была: “Нюра, что сидишь ме-каешь!” ,а я однажды: “Мам! Это вы виноваты!” и прямо вижу что чуть не заплакала и говорит: “Нюрка, ну ты же сама знаешь как мы жили. Где бы я тебе что взяла? Одежды даже не было!”. Когда наши одежды рвались, на ферме у девчат попросила марлю. Даже марли не было чтобы двойным слоем обмотать как юбку, не было ни материала, ничего и не было стыдно.
Интервьюер: Все ваше село не училось?
Респондент: Да-да, все село. Но потом пошли в школу. Всех кто не учился - записали в школу в один класс вне зависимости от возраста. Я пошла в школу в первый класс в 1947 или 1949, это мне было 14-16 лет, а были и старше меня ребята. Нас всех загнали в один класс. Кто первый зашел - сел, а кто позже - стояли, и я стояла потому что стеснительная была. Если бы погода немного потеплее была, я бы наверное училась подольше. Мы же переставали ходить в школу из-за холода. А однажды когда я стих рассказывала: “Травка зеленеет, солнышко блестит…” в глазах потемнело и голова закружилась и побледнела, а учитель увидела что я побледнела и говорит: “Все-все, Нюра”. Это был единственный стих, который я выучила, а никто так и не учил, родители потому что не занимались нами. Потом моя сестренка сразу пошла учиться на продавца, другая сестра тоже пошла в садик работать няней, там она немножко училась на воспитателя.
Интервьюер: А расскажите про то, как с мамой на колхоз ходили работать. Какие овощи сажали.
Респондент: Когда опий заканчивался, ходили на поле картошку полоть. Потом маму взяли в садик, в ясли в Михайловке. Все таки 9 детей было у моей мамы, да еще и беременная она была в то время. Потом уже начинается уборка сена, мы все ходили на сено. Однажды из больницы приехал врач для осмотра, а до этого никто не проверял и не лечились люди в больницах. А потом кто-то слух пустил что какая-то заразная болезнь появилась. Думаю что за заразная болезнь, а потом уже когда уже подросли узнали что оказывается в то время сифилисом многие болели в то время. И вот однажды приехали врачи в поле именно к обеду (длился полчаса) А пока взрослых проверяли на сифилис, детвора загребала пшеницу и нас заставляли вырывать головню пшеницы, как овес, но головня черная была. Потом ходили убирать картошку, но несмотря на голод, мы не воровали, может кто и брал. Мама всегда говорила: “Не трожьте, посадят!”
Научно-исследовательский институт делал репортаж как ленинградские профессора умирали от голода, даже если сами пшеницы выращивали. Так и у нас было, люди работали и умирали от голода, нельзя было пшеницы поесть. Сидишь целую зиму и перебираешь чистую, крупную пшеницу перебираешь в одну сторону, а вот эти отходы другую. Мама не давала нам воровать, но мы осторожно сидели и 1-2 зернышка в рот положили и сосали сидели. Не слышала чтоб кого-то поймали на краже, все четко по килограммам было - столько килограмм получали неочищенной пшеницы, столько и сдавали очищенной и мусора. Вот зимой была такая работа для женщин и детей. Когда даже осторожно клали в рот по 2-3 штуки, все равно сидели и боялись тюрьмы, потому что мама припугнула нас что фашисты в тюрьмах. А сама то втихаря приносила немного в валенках пшеницы, не только она, но и все так делали, поэтому перед государством мы тоже виноваты.
Интервьюер: Когда вы стали уже на колхозе работать у вас были там собрания?
Респондент: Собрания были но я не ходила на собрания потому что я неграмотная была. По своей природе я конечно не дура, я поднимала все но как-то я стеснялась. 47, 48, 49, 50-е (1947-1948-1949-1950-е года) я работала в колхозе, а летом уже пошла с тяпками в поле. Мы уже фотографировались в те годы на работе и отсылали брату в армию. А потом уже когда я перешла на завод работать, меня в комсомол приняли, у меня до сих пор лежит комсомольский билет. Потом донором была бесплатным, кровь сдавали. Я щекотки боялась, а потом меня доставали друзья: “Нюра, твою кровь кому-то влили и теперь он тоже щекотки боится”. Какой-то мужчина благодарил меня по радио и все мои знакомые слышали это. Они спрашивали: “Слышала как тебя по радио благодарили?”, а я не расслышала оказывается начало и не поняла кого он там благодарил. Тогда мне было 19-20 лет когда я сдала впервые кровь.
Интервьюер: Когда у вас появился первый трактор на колхозе?
Респондент: Трактора уже были когда мы переехали в Михайловку, как я помню. Поля уже не лопатами копали. Трактора были, господи, на тряпочках были эти трактора - старые! Такой случай у нас был, два старших брата в Тюп (районный центр Михайловки) отвозили тракторов зимой на ремонт, потому что тут мастерской не было чтобы отремонтировать. И там мои братья всё зиму жили в мастерской, работают и работают, все ремонтировали этот трактор. Когда отец работал на свинарнике, зоотехник поехал пшеницу для свиней молоть в качестве корма. Отец говорит что он (зоотехник) сам предложил: “Андрей, я знаю что у тебя пацаны босиком ходят, надеть нечего. Давай продадим немножко этого комбикорма”, по 40 кг продали они. Почему зоотехника не посадили, а отца на 2 года сажали. Вот почему отца не было с нами, когда мы строили с мамой дом. Они продали комбикорм и кто-то доложил, отцу 2 года тюрьмы дали. За те деньги отец дал на ремонт старые сапоги братьев и из остатков сапожник заново отреставрировали за это дали отцу 2 года. Год отец сидел в Ак-Суу (тюрьма находилась в селе Ак-Суу), а потом его переправляли в Молдовановку под Бишкеком. Кто-то маме сказал что их(заключенных) перевозят на пароходе до Рыбачье и отец попросил нас чтоб табак ему принесли. Мама на работе были и купила там у соседки табак (эти соседи сами сеяли, а мы нет). Мама попросила меня чтоб я отнесла отцу табак. В Михайловке был клуб (дом культуры), вот туда их (заключенных) посадили, а я бегом-бегом босиком из Михайловки до Пристани прибежала. А там милиционеры стояли и остановили меня у входа: “Ты куда идёшь?”, - спрашивают, а я по хохлятски разговаривали и я сказала что хочу отцу табак передать и они пустили меня внутрь. И я смотрю, а отец сидит и я расплакалась. Туда перенаправляли осужденных, кому дали понемножку и вот мой отец тоже там был, год ему оставалось отбывать. Я к контрамарке прижалась и смотрю на него, а он там сидит… [плачет], а потом увидел меня и подходит ко мне, а я же плачу, не могу сдержать слезы. Папа мне говорит: “Нюра, ты не плачь!”, а я: “Ну как же не плакать, папа!”. Папа продолжает: “Нюра, запомни раз и навсегда, вот честное слово, это же не моя моя пшеница была. Ты запомни раз и навсегда, если это не твое - не трожь! Вот что получилось со мной! Но я ради вас же старался”. Там уже ему кричали чтоб построились и на пароход садились. Ему несколько месяцев оставалось, но в Ак-Суу переполнялась тюрьма и поэтому их перенаправляли. Мой отец сидел за 40 килограмм свиной муки, а почему зоотехника не посадили?
Потом в начале 1953 года немножко жизнь пошла на лад. Однажды иду на работу на завод, а там стоял домик какой-то, а на крыше радио была. Стоят и что-то все плачут, думаю про себя что с ними и подхожу поближе. Сталин умер! Постарше люди ругали его, а остальные плакали и я зашла поплакала, жалко Сталин умер. Левитан таким голосом еще сказал по радио о смерти Сталина, аж муражки по телу. Помню еще в годы окончания войны на работе был приёмник и вот он стал передавать об окончании войны. Вот он говорит и говорит, а мы работали и не вникали в это. Я пришла и выключила, думаю какой-то голос страшный, надоел!
Интервьюер: Вы сказали то что некоторые плакали когда Сталин умер, а некоторые его ругали…
Респондент: Мужики ругались за жестокость его. Однажды в Михайловке один пришёл изуродованный и что-то он сказал про войну еще во время войны, а тогда были доносчики. Он рассказал немножко что очень жестоко поступал с нашими Сталин. Если остановился человек там и не побежал вовремя, то расстрел был сразу. А когда этот же мужчина пришёл после наказания в виде побоев, жена белила дом и берет портрет Сталина и к стенке поставила, а куда ставить?! И потом один доносчик заявил в первое отделение что муж этот сказал жене чтобы Сталина к стенке поставили. И вот пришли и забрали его в тюрьму.
Интервьюер: А вам Ленина как представляли в школе?
Респондент: Ты знаешь, я тебе честно говорю, когда вот этого человека (который портрет Сталина к стенке поставил) забрали в тюрьму и он не пришёл. Вот тогда родители нам еще говорили: “Ничего про них не говорите, ни вы ни мы не знаем что они за люди!”, потому что родители тоже неграмотными были. Может он сам (Сталин) не плохим то человеком был, но вот его приближенные и заместители возможно все делали и ему шептали.
Интервьюер: В сороковые, пятидесятые, и шестидесятые были эпидемии в Михайловке?
Респондент: Нет, не было чтобы болели чем-то. Босиком бегали, раздетые ходили, голодные были, а не болели. Травы которые мы ели действительно нас спасали от всяких болезней. Козелики ели летом, он сладковатый как одуванчик. Одуванчик немного низкий ростом, а козелик высокий. Особенно молодой козелик был такой сладкий! Тогда мы не знали что такое дизентерия, какая дизентерия если мы все дохлую свинью ели. Руки мыть было нечем. Мыла не было, в бочку мама специально золу лебеды собирала, потому что в ней щелочи было много и хорошее мыло из нее получалось . А эту золу мы готовили так: лебеду собирали и сушили летом, потом сушеные листья сжигали, а зола была такая мягкая и белая. Потом в бочку положат всю золу и 2-3 слоя тряпки навяжут, воду льют постепенно. Постепенно люди еще по другому готовили: сначала воду прокипятят и потом уже золу сыпали в эту воду, но она какая-то некачественная была. Этим мылом и руки мыли, и стирали, и купались.
А еще у нас бань было немного, каждый маленькую баньку себе строил. Всю весну, лето и по поздней осени дети босиком таскали коровьи тезеки, куурай и дрова на зиму запасом чтобы баню и дом топить. Однажды у меня воспаление легких было, а маме то за мной ухаживать времени не было, она работала целый день на черной работе. Я оказывается уснула в саду прямо на земле и от этого я заболела. Ночью что-то плохо мне, температура и дышать сложно, а лекарств у нас то не было. Встала и молока попила, а к утру мне похорошело. Еще день пролежала и поправилась. Сама болею и лежу, а про себя думаю что дрова и кезеки надо собирать.
Интервьюер: Что было хорошего и плохого в Колхозе?
Респондент: Да ничего особенного, работали на поле весной, летом и осенью, а зимой чистили пшеницу. Потом я на завод устроилась и все.
Интервьюер: Было ли правильным распускание колхоза?
Респондент: Нет конечно. Колхоз все таки обеспечивал народ работой, трудодни получали люди. А когда деньги начали выдавать на колхозе, людям это очень помогало. Продукты выдавали: молоко, пшеницу. А в 1952 году я же ушла из колхоза.
Интервьюер: Когда колхоз распускали и животных раздавали народу, вам что нибудь досталось?
Респондент: Нет. За копейки или даже бесплатно получили люди в Михайловке технику и животных. Все потом там разбогатели, а мы жили бедно.